Лев Авксентьевич Овчинников

Лев Авксентьевич Овчинников родился 6 августа 1926 года в Пурехе, на Нижегородской земле. В разных источниках место рождения обозначается по-разному: деревня Пурех Нижегородской губернии, село Пурех Городецкого уезда, Нижегородская область. Эти различия связаны с изменением административных границ и способов исторического описания, но сама культурная среда Пуреха имеет принципиальное значение для понимания художника.

Нижегородский край — земля народных промыслов, деревянной архитектуры, старообрядческой культуры, крестьянского быта и ремесленной традиции. Пурех был известен как один из центров меднолитейного производства; здесь, в частности, отливали поддужные колокольчики. Нет оснований прямо утверждать, что семья Овчинникова принадлежала к ремесленным или литейным династиям, однако сама среда — дерево, металл, ручной труд, народная вещь, орнамент, звучащий предмет, сделанный руками, — глубоко соотносится с его поздним интересом к деревянной скульптуре, глиняной игрушке, кованому железу и сказочно-фольклорной графике.

Пурех в биографии Овчинникова — не просто место рождения. Это культурный источник, глубинный пласт памяти. Его зрелые работы трудно понять без связи с миром народной картинки, лубка, деревенского дома, расписной поверхности, резной формы, обрядового жеста. Художник не копировал фольклор и не использовал его как декоративную оболочку. Он воспринимал народную традицию как живой язык, способный говорить о современности, о труде, войне, старости, памяти и человеческом достоинстве.

Позднее, уже в ленинградской художественной среде, эта нижегородская память не исчезла. Она проявилась в уважении к материалу, в любви к знаковой форме, в интересе к дереву и металлу, в особой пластике сказочных персонажей, в понимании вещи как носителя культурного смысла. Овчинников не был этнографом в узком смысле слова. Но он был художником, для которого народная культура оставалась не прошлым, а живым способом видеть мир.

Юность Овчинникова пришлась на годы Великой Отечественной войны. В 1943 году, семнадцатилетним, он окончил морское училище в Ростове-на-Дону. Точное официальное название учебного заведения в источниках встречается в разных вариантах, но сам факт морского образования и раннего вступления во взрослую трудовую жизнь является одним из ключевых в его биографии.

После училища он несколько лет ходил в море. В материалах о художнике говорится примерно о восьми годах плаваний. Индия, Япония, Франция, Греция, Югославия, Китай, другие страны и порты стали для него особым видом образования — не академическим, но зрительным, пространственным и человеческим. Он видел разные берега, разные культуры, разные пластические системы, разный свет, цвет, архитектуру, ритм жизни.

Этот опыт позднее вошёл в его искусство не как набор экзотических мотивов, а как особая оптика. Порт, судоремонтный завод, вода, рыбаки, тяжёлый труд, берег, даль, северная стихия — всё это у Овчинникова не придумано извне. Он знал трудовую реальность моря, физическое усилие, дисциплину, сложность жизни в пути. Поэтому его ранние морские и северные работы не выглядят романтической декорацией. В них чувствуется прожитое знание материала.

Морская служба сформировала и особую внутреннюю собранность художника. В его искусстве редко встречается случайная расплывчатость. Даже когда он обращается к сказке, гротеску или условному цвету, композиция остаётся дисциплинированной, форма — собранной, линия — ответственной. В этом чувствуется человек, привыкший к точности, труду и сопротивлению среды.

К искусству Лев Овчинников пришёл уже взрослым человеком. В 1950-е годы он учился в Ленинградском художественно-педагогическом училище имени В. А. Серова, современным преемником которого является Санкт-Петербургское художественное училище имени Н. К. Рериха. Ленинградская школа дала ему профессиональную основу: строгий рисунок, уважение к форме, композиционную дисциплину, культуру тональных отношений, внимание к материальности предмета и пространственной среде.

Но для Овчинникова академическая школа не стала догмой. Он получил художественное образование не как юноша, полностью формируемый системой, а как человек с уже сложившимся жизненным опытом. Поэтому школа стала для него инструментом, а не клеткой. Он овладел реалистическим методом, но не остановился в пределах описательной достоверности. Уже ранние работы показывают стремление к обобщению, к эпическому масштабу, к внутреннему смыслу формы.

Особое значение имела ленинградская литографская мастерская на Песочной набережной. По воспоминаниям и исследовательским материалам, сам Овчинников считал её своей главной школой. В этой среде рядом с ним работали или находились в поле его внимания Анатолий Каплан, Борис Ермолаев, Юрий Васнецов, Александр Каплун, Александр Самохвалов, Александр Ведерников. Это была не просто техническая мастерская, где печатали графические листы. Это было пространство профессионального разговора, сравнения художественных языков, передачи опыта и творческой свободы.

Литографская мастерская стала для Овчинникова местом, где академическая выучка встретилась с живой графической культурой. Здесь линия, силуэт, пятно, фактура, сопротивление материала и выразительность печатного листа получили самостоятельное значение. Именно в графике 1960-х годов Овчинников особенно ярко проявил себя как мастер, способный соединить суровую лаконичность формы с глубоким символическим подтекстом.

С конца 1950-х годов начинается выставочная биография Овчинникова. Он участвует в ленинградских выставках 1958, 1960, 1961, 1962 годов, позднее — в весенних, осенних, зональных, тематических и всесоюзных показах. К 1963 году его членство в Ленинградской организации Союза художников уже несомненно; в отдельных источниках встречается и дата 1962 года.

Членство в Союзе художников давало доступ к профессиональной инфраструктуре: выставкам, мастерским, материалам, творческим командировкам, государственным закупкам. Однако Овчинников не стал художником карьерного типа. Он был включён в художественную систему, но не растворился в ней. Участвовал в выставках, был известен в профессиональной среде, имел музейное присутствие, но не стремился к громкой публичности и рыночной известности.

С 1963 года он вёл педагогическую работу в ИЗО-студии Выборгского дворца культуры. В материалах о студии он упоминается как руководитель младшей группы. Эта линия важна: Овчинников был не только автором, но и передатчиком художественной культуры. В 2016 году в Музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме прошла выставка «Вне времени во времени», где вместе с его работами были представлены произведения пятнадцати его учеников. Это позволяет говорить о реальной педагогической преемственности.

В круге его связей — несколько поколений ленинградских мастеров. Через Юрия Васнецова он соприкасается с традицией сказочной и детской книжной графики. Через Александра Самохвалова — с межвоенной ленинградской живописью. Через литографскую мастерскую — с графической культурой оттепели. Через собственных учеников — с поздней ленинградской школой 1970–1980-х годов. Овчинников оказывается не на периферии, а в сложной сети художественных связей, хотя его имя долго оставалось известным прежде всего внутри профессионального круга.

После морских плаваний по разным странам Овчинников как художник обращается к внутренней географии собственной страны. Арктика, Белое море, Соловки, Карелия, Онежское, Псковское и Ладожское озёра, Старая Ладога, Вайгач, Рыбачье — эти места образуют важную карту его творчества.

Север был для него не экзотикой и не туристическим мотивом. Он воспринимал его как пространство предельной формы: воды, камня, дерева, ветра, тяжёлого труда, сурового света, человеческой стойкости. В северных работах Овчинникова есть сдержанность, плотность, внутренняя напряжённость. Это не декоративный Север, а Север как среда жизни.

Из поездок по рыбацким деревням возникает цикл о рыбаках Ладожского озера. Морское прошлое художника придаёт этим работам особую достоверность. Он видит рыбака не как жанровую фигуру, а как человека, находящегося в прямом отношении со стихией и трудом. Эта тема естественно сближает Овчинникова с эстетикой «сурового стиля», но не сводит его к ней.

«Суровый стиль» в советском искусстве 1960-х годов был связан с отказом от парадности, с интересом к человеку труда, с крупной формой, строгой композицией, сдержанным цветом, ощущением подлинности. Овчинников органично входит в эту линию, но его искусство глубже простой героизации труда. В нём есть фольклорный подтекст, память деревни, знаки древнерусской культуры, символика дома, хлеба, дерева, воды, птицы, окна, иконы.

Одна из главных особенностей Льва Овчинникова — редкая многотехничность. Он работал в живописи маслом, акварели, пастели, рисунке, офорте, сухой игле, ксилографии, линогравюре, монотипии, деревянной скульптуре, глиняной игрушке, кованом железе. Это не набор случайных увлечений, а разные способы работы с образом, материалом и памятью.

Масляная живопись давала ему плотность фактуры, сложность цвета, возможность работать с пространством, светом и материальностью предмета. Пастель позволяла создавать мягкие, бархатистые поверхности, важные для портретов и лирических состояний. Акварель была естественным средством путевых впечатлений, быстрой фиксации света и воздуха. Рисунок оставался фундаментом всей его пластической системы.

Особое место занимает печатная графика. Офорт позволял строить сложные линейные и тональные структуры. Сухая игла давала живую, вибрирующую линию. Ксилография требовала лаконизма, силы силуэта, контраста, точности реза и умения мыслить пятном. Линогравюра давала возможность работать крупными массами чёрного и белого, монументальным ритмом, плакатной собранностью. Монотипия вводила элемент уникального оттиска и атмосферной зыбкости.

Обращение к дереву, глине и металлу особенно важно. В деревянной скульптуре Овчинников выходит к архаической пластике, к обобщению формы, к физическому взаимодействию с материалом. Глиняная игрушка соединяет его с детской и народной стороной фольклора. Кованое железо требует силы, точности, преодоления сопротивления. Всё это возвращает художника к ремесленной основе искусства, к вещи, сделанной руками, к материальной памяти народной культуры.

Творческий путь Овчинникова можно условно описать как движение от раннего реализма и эстетики «сурового стиля» к более условной, символической, фольклорно насыщенной системе.

Ранний период конца 1950-х — середины 1960-х годов связан с морскими, северными и индустриальными темами. Среди работ этого круга — «Рыбаки» 1957 года, «На Вайгаче» 1958 года, «Крыльцо» 1959 года, «Иней» 1960 года, «В порту» и «На судоремонтном заводе» 1961 года, «На реке» 1962 года. В них важны труд, пространство, суровая среда, плотность формы, сдержанный колорит. Художник работает реалистически, но уже стремится к обобщению.

Зрелый период связан с тем, что в материалах о художнике называется символическим реализмом. Этот термин нужно понимать не как отказ от реальности, а как иной способ её организации. Овчинников продолжает изображать людей, дома, деревню, северный берег, мастерскую, животных, сказочные сюжеты, предметы быта. Но эти формы начинают жить не только по законам прямого наблюдения, а по законам смысла.

Цвет становится не просто описательным, а эмоциональным и символическим. Пространство уплощается, приобретает ярусность, условность, иногда напоминает икону, лубок или народную картинку. Фигура может быть укрупнена, пропорции — изменены, предметы — выстроены не по оптической перспективе, а по внутренней значимости. Бытовая сцена превращается в притчу.

В этом смысле символический реализм Овчинникова рождается не из ухода от жизни, а из её углубления. Он берёт реальную деревню, реальный труд, реальную старость, реальную память войны, реальную мастерскую, реальный северный берег — и раскрывает в них древний, устойчивый, почти архетипический смысл.

Наиболее ярко Овчинников проявил себя как график в 1960-е годы. Его ксилографии, линогравюры, офорты и работы сухой иглой соединяют строгую форму с богатым смысловым слоем. В них хорошо видна связь с «суровым стилем», но ещё важнее — связь с народной и древнерусской символикой.

В листе «Хлеб-соль» 1965 года образ девушки с караваем выходит за пределы бытовой сцены. Хлеб становится знаком ценности, гостеприимства, женского начала, обряда, непрерывности традиции. Важны орнамент рушника, солярный знак, сама торжественность простого жеста.

«Гармонист» 1965 года — один из сильных образов поколения, прошедшего войну. Крестьянин-фронтовик показан не в батальной ситуации, а в пространстве памяти. Семейные и фронтовые фотографии на фоне превращают частный портрет в образ судьбы целого поколения.

«На крыше» или «Плотники» 1965 года изображает трёх плотников как обобщённый образ общинного труда. Здесь нет внешней риторики, но есть сила совместного действия, физическая убедительность фигур, монументальность простого дела.

«Призывники» 1967 года воспринимаются как антивоенный лист. Ряд молодых мужчин на призывном пункте передаёт ощущение тревоги, обречённости, человеческой уязвимости перед исторической машиной. Война у Овчинникова часто присутствует не прямо, а через память, лицо, фотографию, жест, внутреннее напряжение.

«Старики» 1970 года — офорт с пожилой парой в крестьянском интерьере. Окна, икона, дом, фигуры стариков образуют не просто бытовую сцену, а размышление о вере, одиночестве, культурной памяти и уходящем деревенском мире.

Для Овчинникова характерны знаки народного и древнерусского искусства: солярные символы, вышивка, птицы на рушнике, красный угол, петух, дерево, крыльцо, окно. Его деревенский мир не является этнографическим описанием. Это система знаков, где каждый предмет несёт смысл.

Отдельная важная линия творчества Овчинникова — сказочная графика. В 1970 году издательство «Аврора» выпустило комплект «Сказки в гравюрах Льва Овчинникова» из шестнадцати открыток. Среди сказок назывались «Курочка Ряба», «Горошина», «Репка», «Жар-птица», «Теремок». Этот проект связывает художника с традицией советской детской книжной и открытной графики, с линией Юрия Васнецова и Владимира Конашевича.

Но сказка у Овчинникова — не только детская тема. Это способ видеть мир. В сказочных листах человек, животное, дом, растение, цвет, линия и пространство существуют по законам мифа и игры. Фигура может быть условной, пропорция — нарочито изменённой, цвет — открытым и праздничным, пространство — плоскостным и ритмическим. Здесь особенно заметна связь с лубком, народной росписью, декоративной культурой.

Поздний сказочный корпус включает «Сивку-бурку», «По щучьему веленью», «Три медведя», «Колобка», «Зайчонка» и другие листы. Эти работы показывают, что фольклор для художника был не пройденным этапом, а постоянным источником. Он позволял ему говорить о мире свободнее, условнее, глубже.

К камерной стороне его графики относится и серия новогодних эстампов с «животным года». По воспоминаниям, Овчинников каждый год дарил друзьям маленькую гравюру с очередным символом восточного календаря. Со временем это стало самостоятельным циклом. В нём соединялись дружеский жест, графическая дисциплина, декоративное мышление и личная форма общения.

Хотя Овчинникова часто связывают прежде всего с Севером, деревней и сказкой, его творчество гораздо шире. В 1970-е годы заметно усиливается портретная и интерьерная линия. Среди работ этого круга — «Старик», «Работница», «Женский портрет», «Портрет девушки с рыжими волосами», «Портрет», «Портрет А. Н. Самохвалова».

Портрет Самохвалова 1972 года особенно важен. Александр Николаевич Самохвалов был одним из значительных мастеров ленинградского искусства межвоенного времени, и сам факт такого портрета свидетельствует о личном и художественном контакте Овчинникова с предшествующим поколением ленинградской школы.

Мотив окна появляется в работах 1971 и 1978 годов. Окно у Овчинникова — не только часть интерьера. Это граница между внутренним и внешним, частным и историческим, мастерской и миром, настоящим и памятью. В «Модели в мастерской» 1984 года сама мастерская становится темой: художник осмысляет отношения между творцом и натурой, телом и пространством, ремеслом и образом.

Эта линия показывает Овчинникова как художника размышляющего. Его интересует не только внешний сюжет, но и место человека внутри пространства — дома, мастерской, деревни, истории, памяти.

Работы Овчинникова образуют несколько устойчивых тематических линий.

Ранние живописные произведения — «Рыбаки», «На Вайгаче», «В порту», «На судоремонтном заводе», «На реке» — связаны с морем, трудом, севером, индустриальной средой. В них чувствуется опыт человека, знающего воду, берег, порт и физический труд не понаслышке.

Деревенская графика 1960-х годов — «Баня», «Из амбара», «Хлеб-соль», «Гармонист», «Плотники», «Призывники», «Парни», «Старики» — раскрывает мир крестьянского быта, войны, труда, старости и народной памяти. Это, пожалуй, один из самых сильных корпусов его наследия.

Историко-северная линия связана со Старой Ладогой, Ладожским озером, Рыбачьим, северными деревнями, Белым морем, Арктикой. Здесь реальный пейзаж становится образом национальной и культурной глубины.

Сказочный корпус — от открыток 1970 года до поздних листов 1980-х — показывает художника как мастера условного, декоративного, фольклорного образа. Сказка у него не отделена от «серьёзного» искусства: она является одной из форм разговора о времени, памяти и человеческом мире.

Поздние работы — «Кактус», «Наводнение», «Модель в мастерской», «У магазина» — расширяют диапазон тем. В них появляются философская аллегория, социальный гротеск, интерьерная рефлексия, более свободное обращение с пространством и цветом.

Произведения Льва Овчинникова находятся в российских музеях и частных собраниях. В материалах о наследии называются ГМВЦ «РОСИЗО» в Москве, Российский государственный музей Арктики и Антарктики в Санкт-Петербурге, Российский этнографический музей, Калининградский областной музей изобразительных искусств, Пермская государственная художественная галерея, Государственный музей-заповедник «Зарайский кремль», художественные музеи Великого Новгорода и Красноярска. Работы художника также находятся в частных собраниях в России и за рубежом.

Для понимания его места в искусстве важно, что Овчинников был известен не только как участник выставок, но и как автор, о котором писали искусствоведы и музейные специалисты. Его имя включено в справочные и исследовательские издания, посвящённые русскому, советскому и ленинградскому искусству XX века. Главным персональным изданием остаётся посмертный альбом «Лев Авксентьевич Овчинников. 1926–2003. Альбом живописи и графики», вышедший в Санкт-Петербурге в 2003 году.

При этом широкая публичная известность художника до сих пор не соответствует масштабу его наследия. Это связано не только с особенностями художественного процесса, но и с личной позицией самого Овчинникова. По семейным свидетельствам, он относился к работам как к живой части собственного мира, поэтому значительная часть наследия долго оставалась в авторском и семейном круге, а в музеи и частные собрания произведения попадали напрямую, минуя широкую публичную циркуляцию.

Так возник своеобразный парадокс: художник с выставочной, профессиональной и музейной биографией долго оставался недостаточно раскрытым для широкой аудитории. Для него это не признак второстепенности, а следствие особого пути бытования произведений. Его искусство существовало прежде всего как внутренняя работа, накопленное наследие и пространство памяти.

Лев Авксентьевич Овчинников умер в Санкт-Петербурге 4 марта 2003 года. Он похоронен на Кузьмоловском кладбище в Ленинградской области. В том же году вышел альбом его живописи и графики — важный шаг в сохранении и осмыслении наследия.

После смерти художника память о нём продолжала жить в выставках, домашних показах, музейных и галерейных проектах. В 2010 году была организована квартирная мемориальная выставка в Петербурге. В том же году работы Овчинникова показывались в Нидау / Биле в Швейцарии вместе с произведениями его ученика Александра Егорова. В 2014 году в галерее «Сарай» Музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме прошла «Сказочная галерея». В 2016 году там же состоялась выставка «Вне времени во времени», объединившая произведения Овчинникова и его учеников. В 2023 году его сказочные листы были представлены на выставке «В гостях у сказки».

Эти проекты показывают, что наследие художника может быть раскрыто в нескольких сильных направлениях: ленинградская графика 1960-х годов, северный и арктический цикл, сказочная графика, народный знак и фольклор, мастерская среда, педагогическая линия, декоративно-прикладная пластика. Каждое из этих направлений достойно отдельного исследования и отдельной экспозиции.

Для сегодняшнего возвращения Овчинникова в культурное поле особенно важны каталогизация наследия, уточнение датировок, работа с музейными фондами, публикация качественных изображений и сохранение семейного архива. Его искусство требует не рекламного преувеличения, а внимательного раскрытия: чем точнее будет собран корпус работ и документов, тем яснее станет масштаб художника.

Особое место в посмертной истории наследия Льва Авксентьевича Овчинникова занимает его сын — Александр Львович Овчинников. Важно говорить о нём не только как о члене семьи художника, но и как о самостоятельном мастере следующего поколения ленинградско-петербургской художественной школы.

Александр Овчинников родился в 1956 году в Ленинграде в семье художника. Его становление проходило в атмосфере мастерской, где искусство было не внешней профессией, а естественной формой жизни, труда и взгляда на мир. В 1985 году он окончил Институт имени И. Е. Репина, а в 1990 году был принят в Санкт-Петербургское отделение Союза художников. Его путь складывался как путь серьёзной профессиональной школы, высокой живописной культуры и глубокого доверия к натуре.

Связь Александра Львовича с отцом не сводится к биографической преемственности. Это связь художественной среды, мастерской дисциплины, уважения к материалу и особого отношения к памяти места. В его творчестве продолжается важная для семьи тема России как большого внутреннего пространства: Русский Север, Волга, Нижний Новгород, Васильсурск, Псков, Великий Новгород, южные маршруты, Крым, интерьер, предметная культура, животные и птицы. Эти мотивы раскрываются не как набор географических впечатлений, а как цельная карта художественного опыта.

В апреле 2026 года в Голубом зале Санкт-Петербургского Союза художников прошла мемориальная выставка «Пространство памяти», приуроченная к 70-летию Александра Львовича Овчинникова. Экспозиция объединила произведения Льва Авксентьевича и Александра Львовича Овчинниковых, показав семейную линию как преемственность художественного взгляда и атмосферу мастерской, в которой формировался будущий художник.

Такое сопоставление важно и для понимания самого Льва Овчинникова. Оно показывает, что его искусство не осталось замкнутым в биографии одного мастера. Оно продолжилось в семейной художественной памяти, в живописной культуре сына, в общем разговоре о месте, времени, доме, предмете, природе и России. Если Лев Авксентьевич соединял морскую биографию, ленинградскую школу, Север, деревню, фольклор и символический реализм, то Александр Львович развивал другую, более позднюю, но внутренне родственную линию — линию внимательного живописного наблюдения, плотной фактуры, материальности красочного слоя, памяти пейзажа и предмета.

История семьи Овчинниковых — это история художественной преемственности: от мастерской Льва Авксентьевича, от его северной и народной образности, от его уважения к материалу и форме — к самостоятельному миру Александра Львовича, где пейзаж, город, дом, интерьер, вещь и живое существо становятся носителями памяти. Этот раздел не заменяет разговор о Льве Овчинникове, но помогает увидеть его наследие как живое пространство, продолжающееся в семье, мастерской культуре и памяти искусства.

Лев Авксентьевич Овчинников занимает особое место в ленинградском искусстве второй половины XX века. Он не был художником громкой карьеры, не принадлежал к радикальному нонконформизму, не стал официальным академическим символом эпохи. Его путь иной: профессиональный, внутренне независимый, мастерской, сосредоточенный.

Его значение определяется несколькими основаниями. Прежде всего — необычной биографией. Пурех, Нижегородская земля, война, морское училище, годы плаваний, зарубежные страны, поздний приход к искусству, Ленинград, литографская мастерская — всё это сформировало художника с редкой широтой жизненного опыта.

Второе основание — графика 1960-х годов. В ней Овчинников наиболее убедительно входит в историю «сурового стиля» и одновременно выходит за его пределы. Его листы о деревне, труде, старости, войне, хлебе, плотниках, призывниках и фронтовиках обладают не только жанровой силой, но и символической глубиной.

Третье — связь с народной культурой. Овчинников не иллюстрирует фольклор внешне. Он переводит народную традицию, лубок, сказку, орнамент, деревянную и глиняную образность в язык современного искусства. Его символический реализм интересен именно как синтез профессиональной школы и народной образной системы.

Четвёртое — технологическая универсальность. Масло, акварель, пастель, рисунок, офорт, сухая игла, ксилография, линогравюра, монотипия, дерево, глина, кованое железо — всё это не случайные техники, а разные способы думать о форме, материале и памяти.

Пятое — педагогическая, семейная и мемориальная линия. Овчинников был не только автором, но и участником передачи художественного опыта. Его ученики, творчество сына — Александра Львовича Овчинникова, посмертные выставки, альбом 2003 года, музейные проекты и сохраняемый семейный архив делают его наследие живым полем будущей работы.

Главное в искусстве Овчинникова — способность превращать простую жизненную сцену в знак. Рыбак, плотник, старики в доме, девушка с хлебом, призывники, северный берег, сказочный зверь, петух, окно, крыльцо, мастерская — всё это у него входит в единую образную систему. Она соединяет реальность, труд, память, сказку и древний культурный символ.

Овчинников — один из тех мастеров, чья сила раскрывается постепенно. Он не создавал искусства для мгновенного эффекта. Его работы требуют рассматривания, памяти, доверия к материалу, внимания к знаку. В них живёт не только эпоха, но и более глубокий слой русской культуры — трудовой, северный, деревенский, сказочный, ремесленный, человеческий.

Именно поэтому его искусство остаётся современным. Оно говорит о том, что память не исчезает, если её удерживает форма; что народная традиция может быть не прошлым, а языком будущего; что реализм способен быть символическим, а символ — укоренённым в реальной жизни. Лев Авксентьевич Овчинников оставил наследие, в котором частная судьба художника становится частью большой культурной истории.